December 17th, 2015

Петербург

(no subject)

Если долго не писать, то слова и фразы остаются внутри моей головы, забываются, окукливаются там, закупоривают все и не дают выхода уже новым словам и фразам. Текст превращается в густое липкое желе, которые с трудом удается вытолкнуть на бумагу.
И рецепт известен: начать писать и вытаскивать по кусочкам на свет то, что складировалось под ежедневными впечатлениями, расчищать завалы, рассматривать на свету каждую мысль отдельно, отряхивать ее от пыли и приставшего мусора. Смотреть, как вспыхивает в хрустальных гранях неожиданно найденного сокровища разноцветные огоньки. И тогда снова полетят из-под пальцев трескучие буковки, складываясь в слова.
Но как же тяжело. Извечная лень. Все заглушающая, нашептывающая на ухо соблазнительные отговорки и приводящая вполне разумные доводы о позднем времени и раннем завтрашнем подъеме, о давно данных обещаниях сделать то и это и еще вон то и обязательно сегодня. И все равно ведь тебе писать особенно не о чем, потому как все важное забылось и никак не хочет вспоминаться, так чего зря клавиатуру мучить?

А хотелось так о многом!

О неожиданном открытии (они всегда неожиданные, эти открытия, хотя всем давно известны, и даже открытиями их назвать сложно). Так вот я неожиданно открыла, что Театр - это Работа. Это много долгих часов работы многих людей, а вовсе не полтора часа наслаждения в мягком кресле зрительного зала.
Казалось, стоит зайти за дверь с надписью "служебный вход" и попадешь в некую другую реальность. А на самом деле ничего особенного. Тот же коридор. И вовсе не обшарпанный, недавно отремонтированный.
И ничем особенным там за кулисами не пахнет, не надо придумывать. Обычные стены, обычные комнаты с обычными табличками "Артистическая номер один", "Артистическая номер два". Обычные стулья для тех, кто устал сидеть на полу. И привыкшие к долгому ожиданию своего выхода балерины, спящие за кулисами на пледах. Даже девчонки всего-то четыре месяца нахад попавшие сюда, чувствуют себя вполне освоившимися. Бегают стайками, кучкуются, чистят мандарины.

А на улице опять снег. Опять хлопьями. Вот интересно, чем еще он может падать, если густой? Ну не сугробами же. До сугробов нам еще далеко. Доберемся ли до них вообще в этом году, большой вопрос.
Зато приятно выглядывать в окно. Я его очень вовремя помыла: как раз к наклейке снеговиков и оленей к Новому году. Оказалось, чистое окно пропускает намного больше света, чем грязное. Тоже открытие.

Читала мелким "Дети подземелья". В самый ответственный момент Санька с подозрением стал прислушиваться к моему голосу, заерзал и заглянул мне в лицо: "Ты что, плачешь?!"
Да, плачу. Я и в детстве плакала, а теперь уж и подавно.
А Таня говорит, что ей не слишком жалко Марусю, потому что с самого начала было понятно, что она умрет. Вот Муму ей было жалко и над ней она плакала. А над Марусей и Гутаперчевым мальчиком нет.
А я вспомнила, как была беременной Манькой и все жалела, что человеческие дети такие некрасивые: лысые. Вот были бы мягкие пушистики, как котята или щенята - было бы намного лучше. Почему Приррда так странно устроила?
А сейчас я, конечно, умиляюсь маленькому котенку, но дети... Это даже не обсуждается, маленький ребенок значительно милее всех котят.

Ездили в выходные на дачу к Г. Много ели. В результате Таня поправилась на 300г, а я похудела на 2 кг. Загадочно.
Ходили гулять на залив. Там так тихо было. Ветра нет. Машин нет. Люди есть, но совсем мало.
Хвастались детьми. Причем как-то неохотно, больше по привычке. Вроде, как ждут уже от нас, что будем именно о детях. Как будто с нами больше не о чем. Зато безопасная тема: мы хвастаемся, они восхищаются - все довольны. Потом они хвастаются поездками, теперь наша очередь восхититься - опять все довольны. И что плохого, в сущности?
Пообщались.

О, вот откопалось забытое и немножко важное: как мы с Санькой обсуждали его учителей.
Я спросила, какой учитель нравится Саньке больше всего. А учителей у Саньки много, включая всех тренеров. Три на акробатике: Ирина Юрьевна, Елена Владимировна и Антонина Федоровна. Все прекрасные профессионалы и замечательно относятся к детям. Вот пишу и самой удивительно. Но это чистая правда.
Потом тренер по футболу, Александр Генадьевич. Мы к нему случайно попали, мы и на футбол-то так заглянули, побегать. А он шнурки детям завязывает. В прошлый раз прихожу: мальчишек мало, всего трое занимаются. И тренер играет один против них. Так вот эти трое его повалили, возятся, хохочут. Тренер громче всех. Закончили игру - счастливые все, у тренера улыбка во все лицо. Ну как не водить Саньку на футбол?
Галина Сергеевна - тренер по шахматам. Сергей Иванович - судомоделирование. Хвалят Саньку. Мои критические замечания обрывают: "Да вы что?! Он большой молодец!" Санька летит на занятия.
Лена из Коперника - первый "чужой" человек в жизни моих детей. Сколько энергии, интереса к каждому ребенку, захватывающих идей. Никогда не видела лучшей Бабы-Яги на детских праздниках. Таня просится прийти к ней просто так "в гости". Коперник без Лены просто немыслим.
Павел Владимирович - скрипач. Молодой и жутко серьезный. Объясняет Саньке восьмушки и четверти так:
- Ты представляешь себе строение Земли?
Санька валится пузом на парту. Павел Владимирович все также серьезно объясняет, что стоять нужно прямо и что ходить вверх по лестнице тяжелее, чем вниз. Я перехватываю устремившегося к лестнице в целях эксперимента Саньку и водворяю его на место со скрипкой в руках. Я не знаю, будет ли Санька заниматься и как долго - мне самой интересно, как восьмушки и четверти со строением Земли связаны. Я за эти несколько месяцев занятий выстроила у себя в голове гораздо более стройную систему, чем после пяти лет своей музыкальной школы и Манькиной впридачу.
Первая школьная учительница настолько хороша, что после каждого общения с ней я начинаю жалеть, что Санька не ходит в школу. В этот раз сдавали еще и английский. Я переживала. Учительница оказалась милейшей.

Так вот Санька думал, думал и потом говорит:
- Никто.
Тогда я схитрила, спрашиваю:
- А кто хуже всех?
Ну, думаю, сейчас Антонину Федоровну назовет. Она строгая, Санька ее побаивается.
Опять думал, думал:
- Нет, - говорит, - никого хуже. Все хорошие.
Вот так.
И теперь я все думаю: ведь и правда, все хорошие, просто замечательные. Все Саньку без конца хвалят. А ему это, ой, как необходимо, с его-то нервной неуверенностью, почти болезненной. Все с таким пониманием и добротой к нему относятся. Почему? Случаность ли это?